Что греха таить, Яков любил приврать. Он намекнул хозяйке, что в ее хате будет ночевать важный человек, командир крупной части. Этим объяснялся и белый передник, и накрытый чистой льняной скатертью стол, и немыслимая в походной жизни еда, аппетитно расставленная на столе.

Харин не любил таких встреч, стеснялся их. Поэтому, оглядевшись, он метнул на Яшку недобрый взгляд. Хозяйка угодливо улыбнулась, и Фома подумал, что ее от чистого сердца, видно, это угощение, а чтобы подольститься: изба-то, видать, кулацкая, у бедняков таких не бывает.

Поняв, что Фома недоволен той ролью, которая была ему уготовлена, Яшка заметно скис. Костя посмеивался, наблюдая, как он юлит, пытаясь выбраться из неприятного положения.

— Ты бы, Фомушка, сполоснулся? Наверное, весь пропрел, пока кадета на себе волок, а? Так я сейчас, мигом сооружу…

Друзья вышли. Скоро Яшка вернулся. Некоторое время он рассказывал Косте дивизионные новости, затем с беспокойством посмотрел на переставшую шкварчать яичницу в огромной сковороде.

— Фома, а Фома, ты скоро? — крикнул он в окно.

Во дворе на момент прекратилось довольное пофыркивание умывающегося человека.

— Чего тебе? — отозвался Харин. — От грязи скоблюсь, не чуешь, что ли…

— Дуй сюда, Фома. Все стынет.

За столом Швах склонился к Харину и сказал:

— Поднести могу — одну, другую…

— Чего? — не сразу понял разведчик.

— Того самого.

— Я тебе поднесу… — взорвался Фома, — под нос. Забыл, что командир сказал? Я-то слышал!

— Так это же я в шутку.

Яшка тоскливо придвинул к себе гигантскую сковороду.

— Никак, Фома, ты в праведники записался, пока меня тут не было…

Друзья вздрогнули и как по команде оглянулись. В открытое окно заглядывал их командир Дубов. Белая повязка сбилась на одну сторону, отчего вид у него был особенно залихватский, глубоко запавшие глаза насмешливо щурились.