Завидя дружка, Костя побежал к нему и, скользнув взглядом по пленному, стал расспрашивать.

— Да чего говорить, обычно… Тащить вот пришлось, как оне своими ногами не шли, — вздохнул Харин.

— Лафетка бы тебе не помешал, Фома, — посочувствовал Костя и уже внимательнее, словно оценивая, оглядел офицера.

— Лафетка в самый бы раз.

…Разведчики на зависть остальным бойцам дивизии были на конях. Все они немного гордились своим особым положением и посмеивались над «пехтурой». Особенно это радовало Фому: перед войной и на германском фронте он служил в артиллерии, около лошадей, и полюбил их, может быть, именно потому, что отец его всю жизнь был безлошадным. Немало их сменил Харин за последние годы. Одни забылись, другие крепко запомнились. Счет дел и событий он вел от коня к коню: выбрали его в полковой комитет при Орлике, Юденича бил с Банником, а на деникинский фронт пришел уже с Лафеткой.

Лафет, могучий мерин, ходивший прежде в артиллерийской упряжке, был под стать хозяину. Если не в дивизии, то в разведкоманде Харин считался первым богатырем. Росту он был хорошего, но до правофлангового не дотянул. Зато в ширину Фому разнесло за семь лет армейской службы просто удивительно. И подумать только, что пришел он на службу худеньким пареньком, у которого шея болталась в воротничке форменной рубахи, как язык колокола. А ноги… Увидев однажды себя в большом зеркале, Фома испугался, как бы они не подломились…

Теперь комвзвода, глядя, на Фому, только вздыхает: из-за него в спешенном строю разведкоманды получается широкий просвет, хоть ставь ему в затылок двух ребят пощуплее. Такого не всякая лошадь поднимет. Может быть, поэтому и любил Фома Лафетку больше прежних своих коней.