— Вот чертова муть! Когда только она кончится?

И тут же, словно уступая его мольбе, дымное марево расступается и мы, вынырнув точно из воды, попадаем на блестящую поверхность бескрайнего океана.

Солнце светит ярко-ярко. Задышалось легко и свободно. Но солнечные лучи не пробивают разлившегося по поверхности земли дымчатого половодья, рикошетируют, искрятся, создавая сплошное море серебристого огня. Светлый и игривый, он сливается с бушующим темно-багровым пламенем пожарищ и создает впечатление, что горит и земля, и воздух, и небо.

За Киевом видимость улучшилась. Стала просматриваться земля. На юг и на запад текут лавины наших танков, артиллерийских орудий, машин, людей. Их-то нам и надо прикрыть. Звено Вахлаева уходит вверх. Принимаем нужный боевой порядок.

Пытаюсь определить линию фронта. Ее нет: все в движении. Где наши, где гитлеровцы — трудно разобраться. Внизу замаячил немецкий разведчик-корректировщик ФВ-189. На фронте этот самолет за своеобразную форму прозвали «рамой». Кустов просит разрешения уничтожить его. Запрещаю. Пока нельзя отвлекаться, с «рамой» можно разделаться позднее, на обратном пути.

— Есть на обратном пути! — отвечает Кустов. Идем над Васильковом. Правее показался Фастов. Теперь хорошо заметно, как к этим городам подходят наши войска.

В воздухе, кроме нас, никого. Летим дальше.

И вдруг нас охватывают черные бутоны. Первый залп зенитной артиллерии фашистов был до того метким, что меня швырнуло вверх, а ведомого Априданид-зе отбросило далеко в сторону, и он, кувыркаясь, беспорядочно пошел к земле. Резкий рывок из опасной зоны — и группа вне черных разрывов, а Судам выправил машину и разворачивается назад.

— Что случилось? — спрашиваю его.

— Поврежден мотор.

— И все?

— Как будто.

— Один долетишь?

— Помаленьку дотопаю.