Николай Семенович предупредил:

— Смотрите, не прозевайте… — и после небольшой паузы, то ли шутя, то ли просто подчеркивая важность задачи, добавил: — Если, не дай бог, немцы разбомбят мост — можете делать переворот у самой земли.

Переворот у земли? Значит, врезаться в землю?

— Эх, товарищ полковник, зачем же так-то… — медленно, с сожалением и укором проговорил Тимонов.

Герасимов порывисто остановился и обвел нас напряженным внимательным взглядом. На его открытом лице не было ни извинения, ни начальственной строгости. Оно выражало досаду и недоумение. Мы прямо смотрели на комдива. Он понял, что Тимонов высказал нашу общую обиду, но только спросил:

— Вы уяснили важность задачи?

Дело — важнее любых неосторожно сказанных слов. После дружного ответа полковник, глядя на Тимонова, упрекнул:

— Гордость — вещь хорошая. Но лезть сейчас в амбицию из-за сказанной мной глупости еще глупее, чем сказать глупость. Под горячую руку не всегда подвертывается нужное слово.

Тимонов покраснел:

— Виноват, товарищ полковник.

— То-то! Соображать надо! Истребители должны все ловить на лету.

Герасимов по опыту знал: какие бы ценные указания летчики ни получали от командира, как бы хорошо они ни изучили свое задание, перед вылетом необходимо остаться одним и посоветоваться с глазу на глаз. Николай Семенович взглянул на свои ручные часы.

— Сейчас 13.28. Через пятнадцать минут вылет, — и он обвел рукой небо. — Ни облачка. При такой погоде противник внезапно не нагрянет. Только в воздухе нужно быть не просто летчиком, а настоящим истребителем — хозяином положения. Да что вам говорить! Желаю успеха! — И Герасимов с Василякой ушли.

Для уточнения задания нам не требовалось много времени. Мы провели вместе несколько десятков воздушных боев, сбили около сотни вражеских самолетов и с полуслова понимали друг друга.