— Слушал я вашу страшную повесть, Савелий Иванович, а сам новым селом вашим любовался. Вот хотя бы эти дома — их уже не назовешь хатами! Да, невольно хочется сказать: «Жизнь побеждает!» Ведь что нам враг оставил? Развалины, а подчас и пустое место. И вот — отстроились, и не только отстроились — вперед шагнули. Взять хотя бы вон ту хату. Нет, нет, правее, тут уже можно говорить об архитектуре. Чем не дача где-нибудь на южном берегу Крыма! Широкая застекленная веранда, большие окна, крыша из ребристого шифера…

— Будущее нашего села. Со временем откажемся от соломенных крыш, — уверенно сказал Косачев.

— Но, я вижу, у вас не одна хата шифером крыта?

— По решению правительства всем семьям погибших подпольщиков такие дома поставили. Их прежние хаты гитлеровцы сожгли вместе с имуществом.

— А дальше, я вижу, хата старая, а крыша новая.

— Баба Домаха живет, мать Цивки. Только одну ее хату немцы и оставили. Пощадили больную старуху.

— У всех сожгли, а бабу Домаху пощадили?

— Упросила она их, в ногах валялась. Ну, потыкали, потыкали эсэсовцы ей в лицо пистолетом и пошли. Люди рассказывают, долго она с перепугу хворала.

Постояв еще некоторое время на околице села, Косачев и Мехеда тронулись в обратный путь. Савелий Иванович молча курил, Мехеда сосредоточенно о чем-то думал. Машинально похлестывая гибким ивовым прутиком, у братской могилы он замедлил шаги.

— Значит, здесь и похоронены все, расстрелянные в ту ночь у оврага?

— Да. После войны перевезли их останки сюда, а сначала в овраге зарыли, тайком от гитлеровцев.

— А как же узнали, что их расстреляли у оврага? Ведь вас, единственного свидетеля, не было тогда в селе?

— После расстрела они для устрашения объявили фамилии казненных. Ну, а где искать их тела, в селе все знали — не иначе как у крутого обрыва.