Мы идем, идем, идем.

Пусть в небесах грохочет гром.

Мы вернемся домой в Слаймвиль

Из этой чертовой дыры.

— Блестяще, мужественно, воистину в тевтонском духе, — ворчит Старик.

Труманн загипнотизированно смотрит на свой бокал. Внезапно он вскакивает на ноги и с орет: «Skoal!». С расстояния в добрых двадцать сантиметров он льет себе в глотку поток пива, обильно орошая им свой китель.

— Настоящая оргия! — я слышу голос Меннинга, самого большого сквернослова во всей флотилии. — Не хватает лишь женщин.

Похоже, это послужило сигналом. Первый и второй помощники Меркеля поднялись со своих мест и направились к выходу. Перед дверью они обменялись многозначительными взглядами. А я уж было думал, что они не в состоянии стоять на ногах.

— Как только тебе становится страшно, пойди и трахнись, — бормочет Старик.

За соседним столиком можно разобрать:

Когда им овладевала страсть,

Он лез на кухонный стол

И трахал гамбургер…

И так всегда. Благородные рыцари фюрера, светлое будущее человечества — несколько бокалов коньяка, смешанных с пивом «Бек», и развеиваются все мечты о сверкающих доспехах.

— Замечательно! — говорит Старик, протягивая руку за свои бокалом.

— Проклятый стул — не могу подняться!

— Ха! — отзывается голос из компании по соседству. — Моя девушка говорит то же самое. Не могу подняться, не могу подняться!

На столе скопилась груда бутылок из-под шампанского с отбитыми горлышками, пепельницы, доверху заполненные окурками, банки селедки в маринаде и осколки бокалов. Труманн задумчиво смотрит на эту гору мусора. Как только пианино замолкает на секунду, он поднимает руку и кричит: «Внимание!».