Думитру вздохнул, тяжело ступая по покрытой толстым слоем пыли деревенской улице.

— О той, из Бухареста, все вспоминаешь? — поинтересовался Никулае.

— Нет, больше не вспоминаю, — все же с грустью в голосе ответил Думитру. — С той мне все ясно…

Он тут же повеселел и запел песню о парне, вернувшемся с войны в свое село.

* * *

Двое жандармов с местного жандармского поста почти ежедневно проходили, то один, то другой, по селу. На полчаса они останавливались в корчме Бырдата, выпивали по стопочке-другой у стойки с винтовкой на плече, сдвинув фуражки на затылок и с превосходством посматривая на заходивших туда селян. Они были чужаками в селе, у них не было друзей среди местных жителей, и, хотя они вели себя осторожно, никто их не любил. Когда жандармы проходили по улице, дети прятались во дворах, женщины посылали им вслед проклятия и крестились, потому что каждый раз они приносили вести, нарушавшие покой села: то ли извещение о смерти кого-нибудь из ушедших на фронт, то ли распоряжение о реквизиции лошадей, скота, о новом налоге, то ли о вызове кого-нибудь в жандармский участок.

Так что когда Логофэту, один из жандармов, остановился напротив ворот дома Миту, брага Никулае, Иляна испугалась.

— Госп'сержант дома? — высокомерно спросил жандарм, стоя посреди улицы.

— Он у Думитру, у господина учителя, — быстро ответила женщина, пряча руки в переднике и взглядом призывая к себе детей, игравших во дворе.

— М-да! — озабоченно промямлил жандарм. — Я слышал, что у него есть оружие… Где он держит его?

— За дверью, госп'жандарм. Он повесил его высоко на гвоздь, чтобы, не дай бог, дети не стали баловаться с ним. Что-нибудь случилось?

— Скажите ему, чтобы не брал оружия с собой, когда уходит куда-нибудь!

— Да зачем ему брать-то его? Ведь у нас здесь не война. По зайцам разве стрелять… Думаю, оно и так надоело ему…