Случилось это в конце 1929 года. Меня срочно вызвали в горком комсомола. Причем вызывал не кто-нибудь, а первый секретарь городской комсомольской организации Первухин.

— Не знаешь — зачем? — спросил я ожидавшего в приемной Костю Коккинаки. Он в то время работал матросом на спасательной станции. — Чего это мы ему вдруг понадобились?

— Зайдем — скажут! А пока садись, — подвинулся, освобождая место на диване, Костя.

Больше расспрашивать я не стал. Костя не любил суеты; характер у него отличался завидной выдержкой и непробиваемым, невозмутимым спокойствием.

Из кабинета Первухина доносился чей-то густой, раскатистый голос, который, как мне показалось, принадлежал одному из работников горкома партии, не раз приезжавшему на строительство теплоэлектростанции. И когда нас с Костей пригласили в кабинет, я увидел, что не ошибся.

Едва мы переступили порог, Первухин сказал:

— Есть хорошая новость. Пришло два вызова в школу военных летчиков. Мы тут посоветовались, и решили, что наиболее подходящие кандидатуры — ты, Савицкий, и ты, Коккинаки. Ну как? Согласны? Конечно, если высоты боитесь, можете отказаться. Набор добровольный…

Первухин улыбнулся и поглядел в сторону работника горкома партии. Тот в ответ подтверждающе кивнул, но голос его прозвучал совершенно серьезно и даже как бы чуточку строго:

— В ЧОНе вы себя проявили неплохо, отзывы о вас вполне положительные. И комсомол рекомендует… Так что дело теперь только за вами… Решайте.

— А чего тут решать! Согласны мы, — подался вперед Костя Коккинаки. — Понимаете? Согласны!

— Понимаем, — не выдержав, улыбнулся в свою очередь и сотрудник горкома партии. — Зря волнуетесь, путевки за вами.

— Я же говорил! — поспешил вставить слово довольный Первухин. — Разве такие парни, как Савицкий и Коккинаки, откажутся! Да ни в жизнь…

Вечером мы допоздна засиделись с Костей Коккинаки в его крохотном домишке у Каботажного мола: обсуждали неожиданный поворот судьбы. Ехать предстояло далеко и надолго. Но нас это отнюдь не пугало, отъезд назначили на другой день. Чего тянуть… Того же мнения придерживались и Костины домочадцы.