Рассказываю о дорогах, о городах.

— Телега, салажонок, пришла на тебя капитальная, — говорит Коротенко. — Интересно даже, что ты такое сделал?

— Написать должны, — отвечаю Коротенко.

— Да нет, понимаешь, — оживился писарь. — Общие слова. Крепко закручено. Три года утаил. Политическое недомыслие. Про благонадежность…

Я понимаю теперь, что писарь ко мне и внимателен все это время только от любопытства. Шли и шли через его руки ясные личные дела, а тут сплошные вопросы.

— Старшина, который тебя привез… Ничего не рассказывал. Взял расписку и ушел.

— Хотел на корабль списаться, не отпускали.

— На корабль…

Оба в один голос произнесли это слово. Так произнесли, будто я чушь великую сморозил.

— Тоже мне мед нашел, — возмутился Вихров, — да они всю дорогу в море, чего там хорошего.

— Да-а-а, — глянул со значением Коротенко. — Я уже почти два года здесь, от них никого не списывали. Держутся черти. Еще бы. Форма морская, паек морской, санатории кругом, в них — отдыхающие, почти каждый день танцы. Райский уголок. Темнишь, юнга, от такой службы не бегут.

— На кой мне такая служба, я в море хочу. Может, я и в юнги не пошел бы.

Бутылку они прикончили.

— Про меня, — спрашиваю у Коротенко, — ничего не слышно?

— А чего про тебя слушать, — отвечает он, — твое дело ясное. Перевоспитывать будут. Тут у нас команда есть — морально разложившихся — тебя в нее и определят. Они сейчас работают в Красноводске. Завтра возвращаются. С ними и отправят тебя.

— Куда?

— Я знаю? Придумают. Майор тоже говорит, что ты фрукт.

Сказал, словно точку поставил. Мне грустно сделалось. В моем прошлом много всякого было. Черного и белого. Чаще на выдохе жизнь шла, но были и вдохи. Однажды совсем уж было от горизонта до горизонта черным затянуло, чуть не померли мы тогда с дружком моим закадычным, с Вовкой Зайчиком.