С большака свернула большая крытая машина. Она покатилась по дорожке, волоча за собой хвост пыли. Остановилась возле танков. Через минуту-другую послышался громовой хрип, треск, и вдруг на всю округу разнеслось:

Легко на сердце от песни веселой, Она скучать не дает никогда…

— Все ясно, — оживился Юрка. — Агитация унд пропаганда.

Шальной Вилькин глаз заметался в орбите: — Ну прямо как в ресторане. Вот только меню почему-то не подают.

— Дураки, — с чувством произнес Глеб. И так и осталось неясным — кто дураки: его товарищи, острящие ни к месту, или те, кто завел пластинку.

Песня смолкла. Вновь хрип и треск, затем — громовой голос, лишенный живых интонаций:

— Красные солдаты! Красные солдаты! Ваше сопротивление бессмысленно. Бросайте оружие. Ваша армия не существует. Через две недели падет Москва. Подумайте о своих семьях. Непобедимая германская армия раздавит вас. Даем пять минут на размышления. Помните: наш штурм — ваша смерть.

Из репродуктора разлилась шустрая песенка, которая, по замыслам фашистских пропагандистов, особенно ярко рисовала все прелести капитуляции. Динамик надрывался голосом Лещенко:

У самовара я и моя Маша, А на дворе совсем уже темно…

Кончилась пластинка — новая песня, такая милая, родная песня:

Расцветали яблони и груши, Поплыли туманы над рекой, Выходила на берег Катюша…

У Глеба вдруг сморщилось лицо, брызнули крупные слезы.

— Катя!.. Катя… Я вам покажу Катю… — он рванулся к пулемету.

— Стой!.. Балда! — Вилька и Юрка навалились на Глеба, отдирая его пальцы от рукояток «максима». — Комбат кокнет, раскроешь… Стой, сумасшедший.

Глеб упал ничком на дно окопчика, рваная гимнастерка трепетала.

— Катя… Катя… У, гады… вашу мать!.. Катя…