— Отдыхайте, фельдфебель Вольф, — сказал подполковник Фрике и добавил: — Спокойной ночи, Юрген.

— И не налегайте на самогонку. Оставьте хоть немного в канистре, — со смехом сказал Вортенберг.

«Узнаю, кто настучал, задушу своими руками», — подумал Юрген. Стукачей он ненавидел. И не бросал слов на ветер.

Он прошел мимо вкопанного наверху дамбы 88-мм артиллерийского орудия, мимо подготовленных на обратном скате минометных площадок, подошел к укрытию, где, навалившись грудью на деревянную обшивку и крепко прижавшись друг к другу, стояли Блачек и Тиллери.

— Холодает, однако, — сказал Юрген, — не застаивайтесь. И вот, возьмите. — Он отцепил от ремня и протянул им полную фляжку с самогонкой. — Только не налегайте сразу, вам еще два часа стоять.

— Час сорок, — сказал Тиллери.

— Час сорок, — согласился Юрген, повернулся и стал спускаться вниз по вырубленным в мерзлой земле ступенькам.

— По кусочку гуся оставьте! — крикнул ему в спину Тиллери.

Юрген оставил призыв без ответа. Да и Тиллери мог бы этого не говорить. У них в отделении было не принято забывать о товарищах. Ну да он же новичок, Вальтер Тиллери, откуда ему знать?

Пока Юрген раздевался, он прослушал еще одну сказку, на этот раз в исполнении Кисселя.

— В августе вызывает меня командир взвода и говорит: ваши разлагающие речи подрывают боеспособность части. Я не возражаю, потому что это истинная правда. Сдать оружие! Сдаю. Меня тут же хватают за руки два звероподобных фельдфебеля и швыряют в машину, где уже сидят десять моих товарищей, убежденных социал-демократов и противников нацистского режима. Нас привезли на побережье, в расположение эсэсовской части, и бросили в штольню. Выход из нее был перегорожен колючей проволокой, справа и слева находилось по фельдфебелю-мордовороту с пулеметами. В метре от выхода была брошена рельса. Нам сказали, что каждый, кто переступит ее, будет застрелен на месте.