Они втайне надеялись: сейчас командир объявит им о том, что было принято решение попытаться вырваться из Сталинградского котла и пробиться к своим. Чувства этих офицеров можно было легко понять. Штандартенфюрер Гейер сам бы отдал все за то, чтобы оказаться сейчас в Берлине — чистым, пахнущим дорогим одеколоном, в новом мундире, выйти на улицу в районе отеля «Адлон» и отправиться на поиски одного из тех прекрасных пареньков с выщипанными бровями, что слонялись там в туго обтягивающих брючках и являлись его тайным наслаждением и единственным пороком.

К тому же здесь, под Сталинградом, невозможно было рассчитывать ни на какое повышение по службе. Фюрер никогда не награждал и не продвигал по служебной лестнице тех, кто терпел поражения, — а под Сталинградом все были обречены потерпеть поражение. В этом Гейер был абсолютно уверен.

— В своей бесконечной мудрости, — продолжил он, — великий фюрер распорядился о том, чтобы мы оставались здесь до последнего солдата и до последнего патрона.

Эта новость потрясла офицеров «Вотана». Какими бы фанатичными национал-социалистами ни являлись эти люди, они все равно не смогли скрыть своего разочарования. Кто-то издал болезненный стон. Один из офицеров дрожащим голосом произнес:

— Но это невозможно!

— Я согласен, что это невозможно, — сказал Стервятник и посмотрел на офицеров с выражением циничного удовлетворения на своем безобразном лице: — Но слово фюрера — это закон.

Роттенфюрер, поджигавший плошку с горючим под днищем танка «Тигр»

— «Дерьмо», — провозгласил король, и разом тысячи засранцев присели и напряглись, поелику во времена оные слово короля было законом…

Слышавший это фон Доденбург с трудом удержался от улыбки. Да, этот унтер-фюрер

— Но при этом, однако, господа, — заявил Стервятник, с лица которого не сходило выражение безграничного цинизма, — штурмовой батальон СС «Вотан» всегда жил — по крайней мере, отчасти — по своим собственным правилам, не так ли?