Среди пассивности окружающего мира Боровскому все яснее становится, что эта задача для него связана с «Землей расстрелянных», с возвращением на родину.

Что ты такое, если душу тревожишь тьмой развалин черных и через море, через сушу к себе зовешь меня упорно? Что ты, руина или пашня, о муза, всех других упрямей? Ни на минуту ты не дашь мне забыть об известковой яме! Что ты? Борюсь с тобой, встревожен призывом призрака постылым, земля расстрелянных… И все же иду к тебе, к твоим могилам! (перевод В. Бурича)

И несмотря на то, что не все ожидания исполнились, несмотря на множество опасений, сомнений, противоречий (о чем так трагически сказано в последнем мюнхенском стихотворении: «…ни стихи, ни проза, лишь веревки кусок…»), «муза, всех других упрямей» привела Боровского на родину. Через три года и три месяца ареста, в июне 1946 года, возвращением в Варшаву окончились его мытарства по разоренной Европе и одновременно завершился его потрясающий поэтический дневник.

Вернувшись в Польшу, куда удалось наконец приехать и его невесте и где они поженились, Боровский неожиданно забрасывает поэзию, не издав даже того, что уже было написано — обещанного «Разговора с другом». Он поглощен другими замыслами, которые, кстати, в его поэзии, явно недооцененной, назревали уже давно. Еще в Мюнхене по совету Гирса три молодых автора: Тадеуш Боровский, Кристин Ольшевский и Януш Нель Седлецкий написали книгу-документ под названием «Мы были в Освенциме».