Там, где суда брали раненых, вода кипела от бомбовых разрывов, от автоматных очередей. Санитаров не хватало. Задыхаясь от напряжения, ежеминутно рискуя свалиться в воду. Вера по шатающейся сходне вела раненого на судно и, доведя до койки, сломя голову бежала за следующим. Чтобы успеть отойти, двигатели не глушили, корабль трясся как в лихорадке. Быстрее, быстрее! А раненые все прибывали. Их укладывали прямо на землю, и окровавленные бинты нестерпимо алели на снегу.

— А связистки? Санитарки? Если бы вы знали, каково было им! В грязи, в сырости!.. — Впервые за все время своего рассказа Вера Михайловна всхлипнула.

Королькова предложила не только укладывать раненых в проходах между койками, но и размещать сидя, на ступеньках трапа, ведущего в кубрик. Это давало возможность погрузить еще два десятка бойцов. Туркот согласился.

Когда отошли, когда вырвались из-под бомбежки, один из тех, кто был на трапе, задремал. Качнуло. Моряк, пересчитывая ступеньки, свалился вниз и угодил головой в раненую ногу сидящего на палубе старшины. Раздался крутой боцманский загиб в господа бога, в мать его деву Марию и во все его двенадцать апостолов.

И тут кубрик грохнул. Обмороженные, истекающие кровью люди хохотали!

Рейсы на Рыбачий следовали один за другим, беспрерывно. Уже давно невозможно было определить, ночь ли за бортом или день. Отупляющая усталость гнала все мысли, кроме одной, колотившей в душу: «Только бы не упасть, только бы не свалиться!»

В один из рейсов с ними пошел на Рыбачий сам флагманский хирург флота военврач 1 ранга Арапов. Имя его гремело. Арапов впервые вместо неудобных и мучительных для раненого шин ввел в практику глухое гипсование, предложил обрабатывать раны порошком — стрептоцидом.