Ж.), но с сильно расстроенной нервной системой и основательно подорванным здоровьем. Поэтому врачи «противопоказали» мне журналистику. Так я спустился с Парнаса, где пребывал в своих мечтаниях, на грешные земные долины — десять лет проработал на заводе имени Ленинского комсомола заместителем начальника планово-производственного отдела, потом начал трудиться на «Амурлитмаше». На заводской работе, где нет все же таких темпов, как в газете, я немного оправился от последствий фронта. О случившемся, конечно, жалею, но не в такой мере, чтобы проклинать судьбу-злодейку…»

И только много лет спустя, когда Ильину пришлось, как теперь деликатно принято выражаться, уйти на заслуженный отдых, он снова потянулся к перу. Хотелось написать ему об очень многом: и о том, как в тайге комсомольцы рубили первые просеки, и как вырос там город, и о том, какой была война, и о том, как после войны развивался Комсомольск.

Накапливались груды рукописей, но Ильин не спешил их публиковать, он торопился писать, чтобы рассказать о людях, на которых лежат отсветы такой далекой по времени, но такой близкой по памяти военной грозы. И крайне характерно: в этих рассказах пока ни слова о том, что довелось пережить на фронте самому автору.

— Сначала о них! — твердо сказал Ильин мне, когда я напомнил ему, что пора бы предать гласности и собственные фронтовые дневники. — О себе рассказать всегда успею…

Но не успел этого сделать Михаил Гаврилович Ильин. Не выдержало натруженное и надорванное войной сердце… Казалось, что весь Комсомольск-на-Амуре вышел проводить в последний путь первостроителя города на заре, грудью вставшего на его защиту в годы Великой Отечественной войны.

Жаль, жаль, по правде говоря, очень хотелось бы увидеть и автопортрет автора — такого, каким он сам был во фронтовой буче, молоденького, молодцеватого, неутомимого и никогда не унывающего офицера, в чьей полевой сумке лежала не только полевая карта, но и блокнот, в котором описан запах подснежников перед атакой.