Не видя его, слепой чувствовал, что это сильный, высокий человек с умными, усмешливыми глазами.

Не таясь, Ераст рассказывал, как живут люди, чего ждут, что слышит он, кочуя с гармошкой по ярмаркам и селам.

Гость слушал неторопливо, постукивая по столу пальцами. Только перед концом сказал:

— Знаем, что плохо. Знаем. Скоро будет лучше. Тогда, может, еще встретимся, песни послушаем. Люблю я старые песни, да сейчас времени нет.

Он встал. Негромко скомандовал:

— Выходите, хлопцы! Поехали!

И, обернувшись к Ерасту, добавил:

— Спасибо, хозяин! Прости, что побеспокоили поздно.

Ераст, испугавшись, что никогда не узнает, кто был его необыкновенный гость, спросил, торопясь:

— А кто же вы, простите, будете такие? С меня еще и староста спросит: кто, слепой черт, у тебя вечерял?

Командир, усмехнувшись, ответил с порога:

— Если староста спросит, скажите ему: Калашников был.

Когда оглушенный Ераст выскочил на двор, машина уже ушла. Ераст, босой, без шапки, долго стоял, слухом следя, как машина пересекала село, урча, взбиралась на гору, свернула на шоссе... Он стоял, когда уже ничего не было слышно, кроме шуршания ветра по снегу. Он дрожал от волнения, от холода.

Таков был нежданный конец Ерастового рассказа. И, спеша, он поднялся:

— Запрягай, Мотря. Нечего дома сидеть. Поехали!

Слепой песенник повез по селам продолжение думы про Калашникова.

Было на Украине страшное время. Удивительное было время на Украине.

Октябрь, 1943 г.

Увертюра

Студеным осенним вечером — под копытами звенела земля — в село вошел отряд. Отряд был конный, большой. Партизаны заняли всю заречную сторону до леса, до школы на опушке.

Они прорвались сюда с боями. Кони были мореные. Люди отощавшие. Они засыпали, едва присев в тепле. В хаты внесли раненых. Иные в бреду командовали, иные просили, чтоб убили, не трясли дальше.