В сущности говоря, бунт свелся только к тому, что пленные в один голос с бешенством кричали:

— Давай хлеб! Давай хлеб!

Незнакомые русские слова, голод, бешеные крики, смертельная опасность — все это возбуждало толпу, а дикое возбуждение делало ее страшной. Пленные разбили двери и стали выталкивать друг друга на лестницы. Тогда караул открыл стрельбу и началось усмирение бунтующих. Стрельба превратила толпу в кучу мявших друг друга людей. От штыков и пуль в этот день погибло двести двадцать человек. Три дня трупы лежали во дворе, как кучи сваленных наспех бревен, потом их вывезли на реку Кану. Среди раненых был Габор Киш. С начала войны это было шестое ранение. Габор попал в госпиталь, из госпиталя его отправили в Сибирь. В Челябинске его высадили вместе с другими, и отсюда он попал в Чарджуй, на постройку железной дороги. Здесь он выучился говорить по-туркменски.

— Чертовски легкий язык для нас, мадьяров, — говорил он, смеясь.

Дома, в Венгрии, Габор был не последним хозяином. Он отбыл воинскую повинность в тринадцатом году и женился. Ушел из дому по мобилизации, оставив беременную жену. На войне был ранен два раза. Первое ранение, в руку, навсегда оставило маленький след. От ручной гранаты осталось четыре раны — «гадких раны», как говорил Габор. Непосильная работа в плену прибавила грыжу.

До войны Габор никогда не думал, что его жизнь так сложится. Он часто говорил окружающим:

— Довольно жить по-собачьи! Пора бы по домам, ребята!

При таких разговорах на его темном исхудалом лице появлялось выражение какого-то детского упрямства, синие глаза с длинными ресницами смотрели вдаль, закрученные по-венгерски усы дрожали над крепким маленьким ртом.

В плену он ни разу не сходился с женщинами. Он очень часто думал о родине, тосковал о жене и мечтал о своем далеком маленьком хозяйстве. За шесть лет он получил от жены только два письма. Она писала о сыне, и вначале Габор думал: «Габорке будет три года, когда мы вернемся домой».