Габор переминался, сначала переставляя ноги изредка, потом все чаще и чаще. Временами он переставал чувствовать свое тело, а потом ему казалось, что он превратился в камень и не может двинуться от тяжести.

Мысли мелькали с мучительной быстротой. Ожили в его воспоминаниях первые годы действительной службы, муштровка, карцер, издевательства унтер-офицеров, — все проходило перед глазами с мельчайшими подробностями. Короткими, ясными и простыми показались ему последние годы — война и плен.

«Ах, собачья жизнь! — думал он. — И почему мы должны так страдать из-за господ? Черт меня дернул уехать из России…»

Но эту мысль он отогнал, старался думать о доме, о том, что сын уже ходит в школу, а Софья, жена…

Вдруг дверь с шумом распахнулась и вошли — один за другим — пять человек. Кто-то зажег свет. Габор с облегчением вздохнул и обернулся. И тотчас почувствовал ошеломляющую боль от удара кулаком в нос. Он осознал этот удар только тогда, когда кулак вторично опустился на его лицо. Габор пошатнулся и упал. Когда он приподнялся, то увидел стоящего перед ним офицера. Багровое, заплывшее от пьянства лицо офицера было страшно, водянистые серые глаза пристально смотрели на Габора. Левая рука, бледная, как у мертвеца, висела на черной перевязке.

Поднявшись, Габор вытер лицо и почувствовал на своей руке теплую кровь.

— Рапортовать! — заорал офицер. — Разучился рапортовать, сволочь!

«Пьяный! Напился для храбрости!» — с презрением подумал Габор. Он заметил в кругу стоящих Тота.

«Не надо рапортовать!» — мелькнуло в мозгу, но рука уже сама машинально поднялась к козырьку.

— Господину обер-лейтенанту имею честь доложить, Габор Киш, рядовой.

Кровь капала с усов и расплывалась на губах. Габор чувствовал во рту солоноватый вкус.