Лека все хотел посмотреть, кто это так кричит, но мама хватала его на руки и прижимала лицо к своей телогрейке, к своей грязной телогрейке, потому что они лежали на земле или даже в грязи. А потом мама бежала к вагону, прятала Леку в угол и не давала ему смотреть по сторонам, закрывая собой дверь и улицу, где кто-то кричал все так же страшно, а потом все-таки успокаивался.

Жирная муха крутила крыльями, как пропеллером, а Сашка Рыжий переставлял флажок к синей Волге, куда показала Мария Андреевна.

– Эх, – сказал вдруг Сашка, – был бы я генерал!

– Ну? – спросила его Нюська из Лекиной деревни. – Ну, был бы ты генерал?

– Да я бы как дал! Тр-р-р! – Сашка показал, как бы стал он стрелять из автомата. – И все бы немцы – брысь! Обратнось к Гитлеру!

– «Обратнось»! – передразнила Нюська. – Тож мне, генерал выискался!

– А что! – закричал Рыжий Сашка, и веснушки со всего его носа вдруг собрались на самый кончик. – А что! – повторил он. – У меня имя такое!

– Какое? – спросил Лека и покраснел. Он сразу заругал сам себя, что не промолчал и спросил. Пусть бы кто другой спрашивал. Та же Нюська.

– А вот какое! – шумел Сашка. – Александр! Александр Суворов – слыхал? Александр Невский – слыхал? Кино еще есть, видал?

– Эх ты, – сказал Лека, – так-то я тоже!

– Что – тоже?

– Да то. У меня имя полностью Валерий. А про Чкалова ты слыхал?

Санька начал идиотски хохотать и кричать, что Чкалов хоть и законный, конечно, но только один летчик, а Суворов и Невский – полководцы и что полководцы – это сила, а один летчик ничего не сделает. В общем, Лека ему сказал прямо:

Рыжий пес яичко снес,Старой бабушке отнес!

У глазастого Саньки глаза еще больше стали. И веснушки еще больше порыжели. Не успел Лека опомниться, как Санька дал ему в нос и тут же побежал за дверь. Лека кинулся, да сапоги помешали. Захлопали голенища на тонких ногах, будто петух крыльями замахал. И в дверях воткнулся Лека головой в живот Марии Андреевне. Опять записала в тетрадке замечание. Тетрадка у Леки была из газеты сшитая; так выбрала Мария Андреевна, написала на белых полях, чтоб виднее было, чтоб мать не пропустила.