В подвале было очень темно. Цзинь Фын пришлось остановиться, чтобы дать глазам привыкнуть после света наверху. Она долго ничего не видела, но зато отчётливо слышала, что кто-то тут есть. Ей казалось, что она чувствует на себе чей-то взгляд. Ей стало страшно. Ведь если тот, кто сейчас её видит, враг, он может выстрелить, ударить её или подкараулить за дверью. А она не знает, за которой из двух дверей он притаился.

Девочка стояла и ничего не могла придумать. После некоторого колебания она вынула из-под овощей электрический фонарик и посветила в ту дверь, в которую ей теперь нужно было идти, чтобы проникнуть в подземелье, ведущее из-под дома в галерею главного хода. Луч фонарика осветил только чёрный провал, кончавшийся замшелой кладкой фундамента. Цзинь Фын никого не увидела, хотя была теперь совершенно уверена, что кто-то там есть. Если это враг — значит гоминдановцы узнали про этот вход и устроили засаду.

Что же она должна делать? Уйти обратно?

А миссия?

Нет, она не может уйти. Нельзя вернуться к командиру и сказать, что приказ не выполнен.

А тот, из темноты, опять смотрел на неё.

Она это чувствовала и готова была расплакаться. Нет, не от стража! А только от обиды за своё собственное бессилие. Если бы она была большой, настоящей партизанкой, у неё был бы пистолет, она бросилась бы к двери и застрелила того, кто за нею подглядывает…

Цзинь Фын порывисто обернулась и, светя перед собой, быстро перебежала ко второй двери. Прижавшись к стене, в пятне света, выхваченном из темноты лучом фонаря, перед нею стоял мальчик. Он был такой маленький, что обыкновенный солдатский ватник висел на нём, как халат.

Мальчик стоял и мигал на свет. Когда Цзинь Фын поднесла фонарь к самому его лицу, он загородился худой грязной рукой.

— Позвольте спросить — что вы здесь делаете? — вежливо спросила девочка.