Командир батальона капитан Наймушин обошел стрелковые роты и возвратился к палатке, которую ординарец успел поставить с помощью ездовых. В палатке было светло — на столике стояла керосиновая лампа — и тепло, пожалуй, жарковато — топилась железная печурка, у ее дверцы возился ординарец Папашенко, сутулый, с длиннющими руками. В палатке находился и Муравьев, адъютант старший батальона.

Когда комбат, еще не потушив карманного фонарика, просунулся в дверь, Муравьев вскочил, звякнул шпорами — он не расставался с ними и в пехоте, куда попал после госпиталя. И фуражку носил старую, кавалерийскую — с синим околышем. На свежем, детски румяном лице его — радость. Папашенко ревниво покосился: он знал, что Муравьев влюблен в комбата.

Наймушин сказал Муравьеву: «Сиди». Скинул ватник на руки ординарцу, присел на раскладной трофейный стул.

— Ну, начальник штаба, как там дела?

Муравьев, звякнув под столиком шпорами, стал докладывать, как устроились на ночь минометчики, пулеметчики, связисты. Не дослушав, Наймушин сказал:

— Ладно, как-нибудь переночуют. А завтра делать шалаши. Сдается, задержимся…

На стене замаячила тень Папашенко:

— Товарищ капитан, ужин собирать?

— Ужин? Обожди маленько. — И, понизив голос, Наймушин спросил Муравьева: — Придут?

— Катерина обещала привести.

— Ну, ну. Так вот, Папашенко, готовь ужин на четверых. Часам к девяти, понял? К ужину сооруди…

— Чую, что соорудить, товарищ капитан. — И ординарец щелкнул себя пальцем по горлу.

Когда он, захватив пустой вещмешок, вышел, Наймушин сказал:

— Золото, а не ординарец.