— Наташенька, не пожелали за меня? Тогда за фронтовую дружбу!

Все чокнулись. Наймушин взял Наташину руку в свою и заставил наконец отхлебнуть.

Стало шумно, бестолково. Разлохмаченный Муравьев изображал в лицах анекдот о том, как Гитлер попал в ад и что получилось из этого. Катя, не таясь, обнимала Муравьева. Наймушин, наклонившись к Наташе, говорил, что война — жестокая штука, но люди и на войне остаются людьми, им по-прежнему нужна дружба и любовь.

— Да, именно: без сердечного тепла, Наташенька, как без солнца, не прожить.

Наташа рассеянно улыбалась припухшими губами, синие глаза подернуты хмелем. Наймушин соображал: «А она миленькая. Как раньше не примечал?»

У печки над котелками с пловом — Папашенко; он не забывал незаметно прикладываться к фляге.

— Крой сюда! — позвал его Наймушин. — С нами чарку…

Папашенко уверял, что терпеть не может этого зелья, но опорожнил целую кружку. Затем пили за победу, и снова Наташа отхлебнула глоток.

У Наташи кружилась голова; на свежий бы воздух, но ноги как ватные. Ей самой непонятно, зачем она здесь. Катя привела? Да и Катю-то она как следует не знает. Наверно, просто захотелось забыть хоть на время, что ты на войне…

Она плохо разбирала, что шептал ей Наймушин. А тот в свою очередь не слышал, как Муравьев, расстегнув ворот гимнастерки, бубнил ему:

— Товарищ капитан, мы за вас… горой…

Посидели еще с полчаса. Муравьев рассказал новый анекдот — про Геббельса, Папашенко показал фокус с картами, Катя пожаловалась на командира взвода связи, который сплетничает про телефонисток, и стали собираться.

— Вы, Наташенька, обождите, — сказал Наймушин и сжал ей локоть.

Катя и Муравьев быстро ушли, исчез и Папашенко. Силясь подняться, Наташа сказала:

— Мне пора.

— Не пущу, моя… беленькая… Будешь со мной. — И он крепко обнял ее.

— Пустите!