И Сенька со всеми подробностями рассказывал, как он с отцом на охоту в тайгу ходил на целую неделю, и как медведь чуть не оторвал хвост Цыгану, и с тех пор шерсть из него стала вылезать и хвост совсем стал голый.

Николай слушал, иногда покашливая, потом спрашивал:

– А за кукушками ты охотился?

– Кто ж за ними охотится? Кому они нужны? – смеялся Сенька.

– А я вот охотился.

– Врешь.

– Зачем вру? Они там большие, жирные, пуда в три-четыре весом.

– Где ж это такие кукушки?

– В Финляндии такие кукушки.

– А ты и в Финляндии был?

– Был. Кякисальми – слыхал? Нет? Тем лучше. Я добровольцем тогда был. Вот эти два пальца отморозил тогда. И на ноге, на левой, четыре.

– Ты и орден там получил? – спросил Сенька.

– Там…

Сенька выждал немного, думая, что Николай еще что-нибудь скажет, но Николай ничего не говорил. Тогда Сенька спросил:

– А за что ты его получил?

– Чудак ты, Сенька. За что да за что. За войну, конечно.

– Нет… За что именно?

– Черт его знает. В разведку ходил. «Языка» ловил.

«Врет, – подумал Сенька, – наверное, танк подбил или генерала в плен взял…»

Некоторое время они лежали молча, прислушиваясь к звону ночных кузнечиков. Полы палатки были приподняты, и над головами видны были звезды. Где-то сверкали зарницы.

– Эх, Сенька, Сенька… – тихо сказал Николай. – Жаль, что не в одной части мы с тобой. Взял бы я тебя к себе. Хороший бы разведчик из тебя получился. Раз охотник – значит, и разведчик. Помкомвзводом бы назначил.

– Я карту не умею читать, – сказал Сенька.

– Научился бы. – Николай, помолчав, вздохнул. – А завтра меня эвакуируют. Это уже точно. Доктор сказал. В тыл повезут. Ты воевать будешь, а я месяца четыре бока отлеживать где-нибудь в Челябинске, – и опять помолчал. – А до чего не хочется, Сенька, если бы ты знал…

Сенька ничего не ответил.

Больше всего в жизни ему хотелось сейчас быть у Николая помкомвзводом.