И вижу тут: проходит под окошком знакомый человек — дружок мой по школе, но форма на нём аэрофлотская. Окликнул я его:
— Здорово, Сашок.
— Прохор?
— Чем ты тут командуешь, — говорю, — почему не в боевой?
— Не пускают, — говорит, — диспетчер я, раненых вывозим.
Поговорили мы с ним, и мне тут мысль пришла. Тихонько так ему:
— Слушай, Сашок, друг ты мне или нет?
— Вопрос…
— Недоразумение у меня: видишь ли, ваш лётчик, из молодых, видно, был, вёз меня в часть да заплутался, вон куда привёз. А тут меня за тяжеляка считают и чорт его знает, куда отправляют. Меня в части ждут, а лететь не на чём. Дай, — говорю, — самолёт.
Поглядел он на моё оформление:
— Врёшь ведь, Прохор.
Я в вираж:
— А говорил: друг. Самолёта дать не можешь…
Видно, совесть в нём заговорила: дал.
Прохор не успел закончить рассказ. В дверях избы появился полковник, следом за ним врач.
— Дома? — весело спросил полковник.
— А как же иначе, — сказал Прохор.
— Дома-то, дома, — сказал врач, — но я все же не могу его тут оставить.
— Ну-ну, перестаньте, — сказал полковник, и глаза его сузились, — какой смысл увозить лётчика из части? Потом ни он нас, ни мы его не найдём.
— Закон остаётся законом, — настаивал врач: — не имею я права оставлять в таких условиях тяжело раненого.
— Это кто же тяжело раненный? — Прохор поднялся на койке. — Кто тут раненый, я спрашиваю?
Чтобы не волновать его, мы вышли из избы. Но уговоры ничего не дали: врач стоял да своём. Единственное, чего добился полковник: Прохор будет эвакуирован в госпиталь, ближайший к расположению нашей части, чтобы оставаться у нас на глазах.
В тот же вечер мы заботливо уложили в санитарку вашего любимца, уверенные, что расстаёмся о ним надолго, если не навсегда. Даже полковник ходил мрачный. Он знал, что в боях будет не до лазарета.