Одиночество охватило его, как только он зашел в лес. Кустарник, стволы берез — все молчало. Гать, проложенная русскими солдатами, давно уже умершими с голоду или расстрелянными, бесшумно пружинила под его шагами. Над трупом в черной луже на просеке плясал рой мух. Жук в блестящих доспехах тащил через тропу травинку. Круг выжженной травы, вырванное с корнем дерево и груда поломанных сучьев указывали на то, что сюда пару дней или всего несколько часов назад ударила смерть. Сквозь листву несколько солнечных лучей пробивались к земле. Воздух дрожал. Незаметно висящая на ветвях белая шерстяная нить предупреждала посвященных о минном поле. За посыльным словно грохотала уходящая гроза. Его охватило одиночество. Оно сдавило сердце. Он ожидал предательства. Было две возможности. Одна была тихой, словно лес. Она о себе не заявляла. Она пряталась за каким-нибудь деревом или в высокой траве. Она приходила, словно удар плети из кустов. Удар был всегда смертельным. Его преимущество заключалось только в том, что он был коротким. Эта возможность была снабжена узелком тряпок и пистолетом. Голодная, раздираемая тем же страхом, что и он, она подстерегала за деревом. Вспышка и удар плети. Может быть, облачко дыма. Потом беззвучно коричневая тень выпрыгивает из своего укрытия. Склоняется над убитым. Вырывает из его пальцев оружие. Лихорадочно роется в его карманах. Все ценное и ненужное из них исчезает в тряпичном узелке. И все исчезает, словно плевок. Позади остается убитый, над которым танцуют мухи, пока его не найдут. Если поблизости болото — его не найдут никогда.

Другая возможность заканчивалась таким же образом. Только она о себе заявляла. Сначала вдали раздавалось рычание разозленного зверя. Глухое и стонущее, шум, который ни с чем не сравнить. Он разносился вокруг на целую версту, словно клич.