Громов высунулся и сразу все понял. Немецкие пулеметы били по вершине небольшого холма. А чтобы вернуться домой, ребятам надо обязательно перевалить через этот бугор. Другого пути нет. Значит, их обнаружили, отрезали огнем отходы и, само собой, попытаются взять в плен.

— Где саперы? — крикнул Громов в глубину траншеи.

— Здесь, товарищ капитан! — выросли из темноты двое.

— Картина ясная? — Он кивнул в сторону холма. — Надо сделать проход в минном поле правее высотки и вывести ребят.

Минут через двадцать саперы вернулись. За ними ползли двое разведчиков. На плащ-палатке тащили третьего.

— Что с ним? — спросил Громов.

— Ранен, — бросил старшина Седых. — В живот. А Сидоренко, скорее всего, убит.

— Та-а-ак! — крякнул с досады Громов. — Опять осечка.

— Никак нет, осечки не было, — обиделся старшина. — Ефрейтор Мирошников, доложите, как было дело. Я командовал группой прикрытия, так что всего не видел, — пояснил он Громову.

Худощавый остролицый ефрейтор сидел на земле и пытался снять сапог. Яловая кожа разбухла, стала скользкой, местами была порвана. Как ни старался ефрейтор, но сапог снять не мог. Он остервенело срывал сапог, а тот сидел как влитой.

— Братцы, — взмолился он, — рваните кто-нибудь!

Солдаты бросились ему помогать.

— Вот так. Посильней! Тише ты, медведь таежный, ногу оторвешь. Уф-ф-ф! Так и есть, прокусил, сволочь.

Насквозь прокусил! Глядите, нога как у тигра в пасти побывала — живого места нет.

— Ефрейтор Мирошников, — строго сказал капитан. — Что вы там мелете? Какие еще тигры? Доложите, почему не взяли «языка»!

— Почему не взяли?! «Языка» мы взяли. Офицера. Вели его по воде, ползли по болоту. Высыпали всю махорку. А у минного поля опять догнала собака. Черт ее знает, откуда взялась эта зверюга! Мне прокусила ногу, Сидоренко — руку.