«Уходят последние силы, — подумал Громов. — Жалко. Тоже ведь «язык», хоть и бессловесный. И как это мы не догадались натаскать хоть какую-нибудь дворняжку?! Хорошая собака в нашем деле дорогого стоит. Такую собаку воспитывают годами. Стоп! А что, если этого фашиста передрессировать? Вот было бы дело! Только сдохнешь ты, проклятая псина. Как пить дать, сдохнешь».

Собака временами приходила в себя, слабо поскуливала, но, почуяв чужого, рычала и, как могла, сопротивлялась. Когда Громов останавливался и поводок ослабевал, собака поворачивалась мордой на запад и пыталась ползти к своим.

— Дрессировочка! — восхищался капитан.

Когда Громов свалился в траншею и втащил здоровенного пса, все так и ахнули.

— Это еще зачем?

— Что, тот самый?

— Ну и зверюга!

— Сколько, зараза, наших погубил! Пристрелить его немедленно!

— Там уж стрелять-то некуда — и так весь в дырках.

— Я найду!

— Отставить! — отрубил Громов. — Ефрейтор Мирошников, ваша работа?

— Так точно.

— Полдиска? А он дышит. И даже за рукав цапнул! Тащите в мой блиндаж, там разберемся.

Освободился Громов часа через три. По дороге из штаба заглянул в медсанбат, рассказал о своем пленнике, и вместе с хирургом они отправились в блиндаж.

— Ты смотри! — удивился Громов. — Живого места нет, а дышит. С такой собакой стоит повозиться.

— Зачем? На кой черт собака-инвалид?

— Хотя бы для потомства. Ты смотри, какой рост, какая грудь! А ноги! На таких поджарых ногах можно пробежать километров тридцать. Пес еще молодой: шерсть гладкая, шелковистая, да и зубы белые. Ему года три — не больше.