Наконец, Громов убедился, что рефлекс у Рекса надежный. Он отпустил собаку погулять по поляне и присел рядом с Мирошниковым.

— Санек, а откуда ты все это знаешь?

— О чем вы? — Санька сделал вид, что не понял командира.

— О собачьих премудростях. И про сачок ты как-то говорил. Что за сачок?

— Да ну, — отмахнулся Санька, — и вспоминать неохота.

— Я тебя понимаю. У каждого, наверное, есть нечто такое, о чем и вспоминать неохота. И все же лучше набраться духу — пусть будет больно и тошно, зато раз и навсегда освободишься от этой тяжести. Поверь, Саня, я тебе как другу говорю. — Он похлопал парня по плечу.

— Длинная это история, — вздохнул Санька. — Длинная и горькая.

— Ничего, пока сидим в обороне, время у нас есть. Пойдем вперед, будет не до разговоров.

— А-а, была не была! — махнул рукой Санька и достал кисет. Прыгающими пальцами скрутил самокрутку и протянул кисет Громову.

Тот чуточку помедлил, но тоже скрутил толстенную цигарку. Прикурили от кресала. Повозиться пришлось изрядно, но трут дымил исправно.

— Я это кресало ни на что не променяю, — совсем не с того начал Санька. — В январе, когда в Сталинграде немцы сдавались пачками, случайно подслушал разговор. Даже не разговор, а как это… ну, когда говорит один человек?

— Монолог?

— Во-во, монолог! Тянется по степи колонна — тыщи две обовшивевших немцев. Сопровождает их пожилой солдат с трехлинейкой. Холодина, ветер свищет, мы в полушубках и то дуба даем, а немцы в куцых шинелишках. Устали, продрогли до костей, присесть хотят, а дядька не дает. Не от вредности не дает. Он просто понимает, что если немцы сядут, то уже не встанут — закоченеют все как один. Мы шли навстречу. Посмотрел наш командир на покорителей Европы, выругался и велел старшине раскочегарить полевую кухню. Мы так и опешили! И не столько от его приказа, сколько от манеры ругаться: он даже ругался на «вы»! Типичный очкарик, наверное из бывших доцентов.