Мгновенно захотелось на воздух, Максим и пошел. Уровень шума в пивной повысился. Максим обернулся. «А мне в часть, а мне в часть!», — надрывался тщедушный красноармеец, протискиваясь вне очереди, его грубо пихали. Красноармеец чуть не плакал, споткнулся на четвереньки у лестницы, над ним смеялись.
Красноармеец вскипел, выхватил гранату, маленькую, как и он сам, но несомненно боевую: «А вот подорву, а вот подорву!» Стихло. Максим вспомнил науськивания Здренки стрелять в бузотеров, пощупал ствол, но решил не начинать ленинградскую карьеру слишком уж активно.
Поднялся на улицу, остальные не могли, боец как раз заслонял выход. Уже сверху видел, как дурачок выдернул чеку, граната завертелась на полу, большой усатый рабочий схватил красноармейца поперек живота и положил на гранату. Остальные отпрянули, граната пыхнула, красноармейца разнесло, больше никто не пострадал.
20
Мама дважды спускалась в бомбоубежище, устала, второй раз еще бежать пришлось лютым бегом… Споткнулась на лестнице, ушибла колено. Жаловалась вечером Вареньке:
— Ты вот знаешь, доча, я не люблю совсем когда снаряд свистит. Совсем не люблю! Он свистит! Я думаю, что в меня. Все обмирает внутри, доча, будто уже убили. Глаза закроешь, глаза раскроешь: живая! А потом еще другой летит и свистит. Сви-истит, позвоночник высасывает. И будто опять убил. И другой. Будто несколько раз в день убивают! Мне не нравится, Варвара, совсем!
21
— Она сегодня заходила… Два дня осталось решить.
Голос Юрия Федоровича звучал немножко виновато.
Ким не отвечал. Смотрел на стену: отпала с гвоздя и повисла картонка с папиной акварелью Музея Арктики, а под ней открылась мохнатая приснопамятная клякса: сюда во время семейной ссоры тюкнулась однажды чернильница.