Варенька всегда просыпалась в хорошем настроении. Она знала каждое утро, что впереди огромный и прекрасный, как целая жизнь, день, полный важных хлопот и новых открытий.

Даже зимой, когда суконное ленинградское небо вваливалось, сырое-тяжелое, прямо в окно, Варенька не упускала помнить, как задорно весной и летом поют на рассвете птицы. Она расхлопывала с улыбкой глаза и вставала, будто зная, что приближает этим весну, а весна в ответ обязательно наступала.

Когда ей почти два года пришлось считаться «дочерью врага народа», Варенька тоже знала, что правда победит, и являлась в школу с гордо поднятой головой, и правда победила. И даже когда папа после реабилитации быстро умер, а мама стала погружаться в сомнамбулическое молчание, Варенька знала, что скоро или почти скоро родит маме отличных внуков и возродит ее к жизни.

Мама спала теперь подолгу, дольше всех в квартире. Лежала она строго на спине, что было немного страшно — будто бы неживая. Но губы ее всегда шевелились, издавая, если прислушаться, какое-то бу-бу-бу, и это успокаивало.

Входная дверь брякнула, когда Варя выпархивала из комнаты: отправилась на раннюю — еще и шести не было — охоту ушлая старушенция Патрикеевна. На кухне возюкала туда-сюда тряпкой по чистой клеенчатой синей скатерти Генриетта Давыдовна. Глаза ее были заплаканы.

— Что еще, что еще? — вскрикнула Варенька.

— Учебный год объявили, — сообщила Генриетта Давыдовна. — Через три недели… Приказ по Горнаробру.

— Так это же хорошо, — обрадовалась Варенька. — Дети станут учиться! Вам, может, завтрак будут подавать в школьной столовой! И это же значит, что положение улучшается, что мы скоро победим! Это же хорошо, да-да-да!