— Каких? — ввинтила вопрос Патрикеевна.

Генриетта Давыдовна про слова смутилась, но не

Юрий Федорович:

— П-патрикеевна, вы говорите абсурд! Запрещено не разгадывать, а составлять новые кроссворды и пересылать их по почте!

— А вам, что ли, правда глаза колет? — Патрикеевна вновь виртуозно сменила тему.

— Какая правда? — оторопела Генриетта Давыдовна.

— Что русские жильцы и солдаты погибнут, а евреи да коммунисты — вы все улетите. В последний час. На быстрокрылых своих самолетах.

Сама Патрикеевна на самолете никогда не летала и не собиралась.

— Патрикеевна! — устало сказала Генриетта Давыдовна. — Вот я еврейка, а Юрий Федорович коммунист. Вы нас хорошо знаете. Похоже на нас то, что в листовке написано? Что мы желаем вам смерти, что сами сбежим?

— Не улетите, что ль? Ну и дурни, — хихикнула Патрикеевна.

— Это еще п-почему?

— Так немцы придут, жидов и коммунистов повесят. Охота вам висеть, ножками качать?

Опять хихикнула.

— Немцы не придут в Ленинград!

— Если Бог есть, так придут, — серьезно сказала старуха. — Думаете, нет на коммунистов управы?

Оппоненты растерялись, но ненадолго.

— А Бога-то н-нет!

— Ну-ну, — сказала Патрикеевна.

28

Киров любил есть в одиночестве. Ему хорошо думалось за едой. С содроганием вспоминал он, как доводилось-приходилось задерживаться на ночных пиршествах Сталина. Тосты с витиеватостью, разговоры с двойным дном, бессмысленные аттракционы. Калинин, взъелдыкивающий лезгинку, зажав в зубах огурец, запомнился до блевоты, как сфотографированный. Мерзкое слово «кушать» в устах Сталина. «Кюшать». Тьфу.

В Смольный Киров заезжать не стал, хотя и знал, что его ждет с нетерпением полтора десятка соратников. Отправил им порученца с приказом Сталина: пусть читают-перечитывают пока.