— Прилепил подворотничок?

— Ну пришил.

— Зря, тяж, ты в армию подался.

— Это почему же? — Григорий, не ожидая подвоха, добродушно улыбнулся.

Боксеры насторожились: сейчас «муха» шутку отколет.

— Талант загубил, — Чернов, сделав кислую мину, печально закачал головой.

— Какой там еще талант?

— Кино «Портной из Торжка» видел?

— Не портной, а закройщик! И при чем тут кино?

— До сих пор не понимаешь, так я тебе глаза открою, счастье твое покажу. Ты не танкист, Гриша, а портной, лучший закройщик!

Боксеры заулыбались. Костя Игнатов, чистивший сапоги, выпрямился, и в его темных цыганских глазах запрыгали веселые искорки.

— Попался, тяж, ничего не попишешь! Загнал он тебя в угол! Один — ноль в пользу «мухача».

— Я просто жалею его, — добродушно ответил Григорий, надевая гимнастерку.

— Жалеешь меня? — Чернов даже повернулся.

— Конечно, жалею. Стукнешь как «муху», а отвечать придется как за человека.

— Один — один! — заключил Игнатов под общий смех.

Григорий Кульга застегнул пуговицы, подпоясался.

Выглаженная гимнастерка плотно облегала тренированное тело. Минуту назад, в майке, Григорий казался рослым деревенским парнем, а едва надел гимнастерку, как сразу изменился. Крупные черты лица его как бы преобразились, посуровели и стали иными, в них появилось больше твердости и прямоты, чем мягкости и добродушия. А четыре красных треугольника, поблескивавших на его темных танкистских петлицах, — знаки отличия старшины, — как бы проводили незримую линию между ним и остальными боксерами-армейцами.

— Подворотничок в армии — как паспорт на гражданке, — сказал Григорий. — Разгильдяя и ленивого за версту видать. Глянешь на подворотничок и сразу полное представление о бойце имеешь. Ясно, Чернов?

— Может быть, с твоей, командирской, точки зрения и правильно…