И я только помню — он всякий раз возмущался, как я плохо расту. «Это что за тщедушная былинка? — громыхал он. — Выглядит так, словно кто взял других моих мальчуганов да в два раза уменьшил! Вы тут что, его плохо кормите? Или он есть не желает?» А потом подтащит меня поближе и давай щупать мою руку, словно я был животным, которое откармливают на убой. И я все время стыдился своего маленького роста, словно был в том виноват… А потом меня отдали в послушники, и мы стали встречаться еще реже. Но тот его образ остался жить в моей памяти, нисколько не изменился. Однако сейчас я страшусь не своего деда… и даже не бдения у его смертного ложа. Я просто не хочу домой, Бирандол. Там… так шумно…

Молодой жрец сочувственно покачал головой.

— По-моему, пока я сюда не попал, и думать-то как следует не выучился, — продолжал Уинтроу. — Там было слишком шумно. И суетно. Не помню, чтобы у меня когда-нибудь было время поразмыслить. Утром Нана вытаскивала нас из постелей… и до самого вечера, пока нас не вымоют и опять не уложат, все какая-то беготня. Одевают… тащат куда-то на улицу… уроки, еда, посещение друзей, переодевания, снова еда… и вот так без конца. Знаешь, когда я сюда приехал, то два дня из кельи не выходил. Не стало рядом Наны, мамы и бабушки, которые меня туда-сюда гоняли — я и не знал, чем заняться. И потом, мы с моей сестренкой очень долго были как одно целое. Нас дома и звали-то куда-то не порознь, а всегда одним словом. «Дети». «Детям пора спать», «детям пора ужинать». Так что когда нас наконец разделили, у меня словно бы полтела отрезали.

— Ага! — усмехнулся Бирандол. — А я-то всегда гадал, что это значит — принадлежать к роду Вестритов. Все пытался представить, как живется детворе в старых купеческих семьях Удачного. У меня-то детство было совсем другое… хотя и в чем-то очень похожее. Я, знаешь ли, из семьи свинопасов. Ни тебе няньки, ни торжественных выходов, зато такая тьма тяжелой и грязной работы, что за целый день спину не разогнешь.