Они руководили миссионерами, которые рассылались во все концы мусульманского мира с проповедями. На самом низу были федаи — исполнители смертных приговоров тем, кто не внимал проповедникам или являлся политическим противникам Хасана. Фанатики-федаи исполняли смертные приговоры без малейших сомнений, надеясь на то, что сразу же после своей гибели, в большинстве случаев неизбежной, им обеспечен прямой путь в рай.

— Нас самозванец на какое место определит? — спросил как бы самого себя безбородый. — О, Аллах! Слава ему.

— Пусть тех, с кем пойдет, распределяет, — с явным пренебрежением ответил бородач. — Мы как готовили боевиков, как лечили раненых, так и продолжим по воле Аллаха, слава ему.

— И все же, — задумчиво проговорил безбородый. — Кто мы и кто он, назвавший себя Хасаном? Мы — уважаемые в своих тейпах, знатные люди, он же — нищий пастух. Охотой добывал себе пропитание. При Дудаеве выдвинулся жестокостью своей. О, Аллах! Что творится на свете по твоему предопределению. Теперь мы должны встречать его с почетом и исполнять его волю.

— Не волю самозванца, но волю тех, кто щедр. Сам он такой же невольник, как и мы с тобой. Он — надутая кукла. Без денег оттуда, он — ничто. Его избрали, как самого жестокого.

Звонок радиотелефона прервал разговор. Бородатый взял трубку без промедления:

— Говоришь, едет? Немедленно открывайте ворота.

И своему собеседнику:

— Пошли.

— Я бы встречал его без папах. Снимем и оставим их здесь.

— Не стоит. У нас одни хозяева. Раз они возвысили его, пусть будет так и для нас.

— О, Аллах! Слава ему.

Внедорожник, миновав гостеприимно распахнувшиеся ворота, не свернул на стоянку, что была в стороне от террасы и на которой находилось несколько машин, а подрулил к водоему, с фонтанчиком в центре. Телохранитель, выскочив первым, отворил заднюю дверцу, и Хасан горделиво, вроде бы не замечая спешивших к нему хозяев, вышел. Это был настоящий горец. Высокий и стройный, борода черная, лопатой. Одет в светлый, легкий костюм, на голове — папаха серого каракуля.