— А чего ж так много умирает нашего брата, а?

— Чего ж, попа нет, был бы поп, и дело другое пошло. Тиф бы отступил.

Этот разговор произошел перед самым обедом, когда военнопленные с котелками для тухлой баланды выстроились в ожидании команды полицая. И команда раздалась, но по другому случаю:

— Стройся, будем богу молиться! Поп идет!

Полицейский с плеткой стоял на середине двора и показывал, где какой камере стоять.

— Быстрей, быстрей, — подгонял он.

— А если кто не умеет молиться, что делать? — спросил я Ефима.

— Учиться будут, — ответил он, улыбаясь. Сердце Ефима было переполнено радостью. Еще бы, поп идет.

Построение закончилось, и у ворот в сопровождении офицера-эсэсовца появился в черной длинной рясе, с крестом на груди поп. По его движениям было видно, что он для храбрости выпил. Лицо его пылало кумачом. В левой руке он держал трость с позолоченным набалдашником, в правой — сумку. Разглядывая построенных в честь его прихода военнопленных, оборванных, голодных и злых, поп улыбался.

Офицер-эсэсовец дал команду:

— Смирно!

Шеренги притихли. И поп начал басистым голосом:

— Господь сохранил ваши жизни, — он посмотрел на деревянный настил, где лежали мертвецы сегодняшнего дня, — молиться нужно богу и за тех, кто погиб на поле брани, и за свое спасение. А сейчас я вам повяжу бесплатно на шею кресты с распятием Христа. — Поп раскрыл сумку и вытащил горсть маленьких крестиков на тонких белых веревочках.

Я посмотрел на Ефима, стоявшего рядом со мной, кивнул в сторону попа. Ефим прищурился. Разговор на построении запрещен.

Поп подошел к нашей камере и одному за другим стал вешать на шею кресты. Скоро моя очередь. А я в жизни, с рождения, не носил креста и не знаю, как креститься.

— Подставляй голову, — слышу я поповские слова.

— Мне бы вместо креста хлеба! — говорю.