Песня, словно приобрела крылья, влетела в главный корпус, и из окон стали подпевать американцы. Джон был запевалой, он во весь голос тянул ее, показывая красивые белые зубы. Англичане переглянулись, и один из них подошел к двери, снял замок и тоже запел. Голос у него был тонкий, пронзительный. Трое других англичан, сердито насупившись, пошли к своему блоку.

Жаль — песня не была допета. Ее прервал по приказу коменданта лагеря выстрел с вышки.

Когда я шел с пустым котелком в свою камеру, мне показалось, что песню подхватили чехи и поляки и понесли ее по своим блокам. В камере до моего прихода было тихо, но стоило мне переступить порог, как откуда-то из глубины заглушённым басом поплыла «Ой, умру я, умру…». Я перебил запевалу и прочитал стихи:

Ой, не пойте печальные песни, И без них на душе тяжело. Я прошу тебя, юность, воскресни Всем печалям и мукам назло! И кому нынче наши печали В заточенье суровом нужны? Разве этому нас обучали. Благодарной России сыны? Иль забыли мы твердость железа, Или счастья не видели мы? Эй, затянем давай «Марсельезу», Чтобы дрогнули стены тюрьмы.

Висит палач на перекладине

Когда я впервые увидел здоровенного мужчину с тонкими усиками под сплющенным носом, избивавшего тяжелой дубинкой еле стоявшего на ногах военнопленного парня с перебинтованной головой, мне показалось, что сердце мое вот-вот разорвется. Я стоял с воронежским учителем Николаем Ивановичем. По годам он ровесник здоровенному полицаю, у которого нет ни имени, ни фамилии. Всем объявлено, что его надо звать «Господин полицай».