Я встал — и немею, не соображу даже рюкзак расстегнуть, а Лютик тем временем уже палатку разворачивает, топором машет — очень хочет Ленке понравиться.
День был субботний, погода хорошая, народу — яблоку негде упасть. Не найдя удобной стоянки, стали на полянке без костровища. Ленка рюкзак под пихту уронила, потом себя саму рядышком. Я хотел ее заснять, но только так она заманчиво отдыхала, что я слабо махнул рукой и улегся тоже. Благодать! А Борька с костром возится, чтобы нас накормить. Ему походы привычнее, конечно, да только и рюкзак у него нашим не чета: и палатка у него, и топор, и вода, и гитара ещё.
— Ленка, — говорю, — посмотри на этого труженика. У меня такое чувство, что теперь мы оба как честные люди должны за него замуж выйти. А?
— Это чтобы всю жизнь вот так? — умирающе спросила она. — Да ни за что!
— Ничего! — бодро сказал Борька. — Ещё не вечер.
— А что будет вечером? — с опаской спросила Седова, сразу ожив.
— Посмотрим, — деловито ответил Борька, посмотрел на небо, поплевал на ладони — и опять за топор.
В небе же летала птица. Большая, я таких никогда не видел, чтоб они в воздухе держались. А она высоко парила и кричала так, будто утренний петух кукарекать собирается, но перед самым кукареком внезапно замолкает. И оттого казалась мне эта птица загадочной, молчаливой. Я вообще привык, что птицы поют: о солнце, о радости, друг о друге — разговаривают, перекликаются, перепеваются. А эта птица была одна-одинёшенька и именно кричала кому-то далёкому-далёкому, мудрому, по-птичьи понимающему — о том, что видела сверху…