Войдя в комнату, Эдик осмотрелся:

— Неплохо устроились, кэп.

— Непонятный ты человек, — произнес Оленич, глядя на Эдика, вдруг утратившего свою обычную самоуверенность. — Садись к столу. Тебе чего — чаю или, может наливки какой, а?

— Будем пить чай. Спиртное у меня всегда есть, а чай лишь изредка. Интересно получается! Приехал я как это ни странно, по крайней мере напакостить вам…

— Напакостить вроде самое малое? Я так понимаю?

— Вы все правильно понимаете, кэп. Вообще, вы обречены. Убрать вас должен если не я, то Крыж. Вы догадались, что я как-то связан с ним?

— Это меня мучает больше всего, как самое невероятное. Ты и — Крыж!

— Так вот, им владеет всепожирающая ненависть к вам плюс дикое чувство мести.

— Значит, я промахнулся тогда, в сорок втором?

— Да. А теперь, видно, он промахнулся. Старик ослеплен жаждой мести и не понимает, что сейчас не война, а он уже не каратель из отряда Хензеля.

— Вот как! Значит, это он свирепствовал в этих местах?

— Да. Это он, Шварц. Он же — Крыж…

Эдик посмотрел в окно: день клонился к вечеру, тени становились все длиннее, и во дворе начали сгущаться сумерки.

— Давайте выйдем из хаты, — попросил Эдик.

Он долго рассматривал подворье, потом подошел к старому абрикосу:

— В этом дереве должны быть пули. Он здесь расстрелял Чибисов — мать и дочь…

— Ты это наверняка знаешь?

— Да, — тихо произнес Эдик.

Оленич понял, что парень не врет, что все так и было, как он говорит, но откуда ему известно? Неужели сам Крыж рассказал? Но такое можно доверить только очень надежному, очень близкому человеку, да и то сто раз обдумав. И лишь отчаяние заставит рассказать о таком. «Наверное, ему деваться уже некуда. И если я один мешаю ему, то, действительно, выход — убрать меня. Но не думаю, что только я на его пути».

— В этих местах, наверное, много свидетелей совершенных им преступлений, и поэтому ему самому появляться здесь опасно. Чтобы достать меня, нужно кого-то послать. Вот он и нашел тебя. Верно?