— Так в чем же, по-вашему, беспомощность наводчиков? — перебил Тулупов.

— В чем?.. Да вот в чем, товарищ генерал-полковник. Мы все время ведем борьбу за то, чтобы поразить мишень первым выстрелом. Отличное дело — ничего не скажешь. Если к нему с головой подходить. А мы к натаскиванию сползаем. Полигон у нас один, расстояния на нем до метра выверены, все бугры и лощины наперечет известны. И ничего удивительного, если наводчики наши за одну-две стрельбы привыкают прямо от линии красных столбиков первым снарядом сносить мишень. Хлоп — и вся пушечная стрельба, А попади они в незнакомую обстановку? Сбейся прицел в атаке? Хватит у них соображения в один миг огонь скорректировать?.. Я так понимаю: борьба за первый поражающий выстрел — это борьба за каждый поражающий выстрел. Вот я и решил хотя бы на одном танке проверить, чего стоит натаскивание, если первый снаряд пойдет за молоком… Стрельба-то сегодня тренировочная, а не зачетная.

— Значит, вы умышленно сбили прицел? — озадаченно спросил Тулупов.

— Так точно.

Степанян раздраженно пристукнул ладонью по перилам площадки.

— И он говорит об этом, как о невинной шалости ребенка! Вам что, танкострелковых тренировок мало?

У Ордынцева губы сомкнулись в тонкую полоску, кадык нервно шевельнулся на темной шее.

«Ну, держись, лейтенант», — подумал Тулупов.

— На танкострелковой, товарищ полковник, каждый наводчик знает, что ошибки могут вводиться умышленно, там он скорее сообразит, в чем дело. А не сообразит, тоже сильно не опечалится: там можно повторить. Здесь не повторишь, и урок лучше запомнится.

Тулупов смотрел на лейтенанта с возрастающим интересом:

— Вы хоть командира-то роты поставили в известность?

— Никак нет, товарищ генерал-полковник, не поставил.