Сестра Алевтина была не просто поклонницей, а именно телохранительницей главврача: она не позволяла нацелиться в его сторону ни иронии, ни даже шутке.

После того как Семен Павлович попытался сосредоточить все внимание местной хирургии на начальнике необходимого ему стройуправления, я сказал сестре Алевтине:

-- Он был бы счастлив, если бы все важные для него люди нуждались в операционном вмешательстве. А еще лучше -- если б можно было заманить их к нам в больницу здоровыми!

Тут уж я вторгался со своим уставом во владения самого Липнина. Губы старшей медсестры спрятались на продолжительный срок: она осуждала меня.

Несчастье произошло прямо за нашим больничным забором: Шоссе считалось загородным -- и водители, вырвавшись из плена городских правил, развивали непозволительную скорость. На такой скорости таксист и врезался в столб со стрелкой и словом "Больница". Он отделался нелегким испугом, а женщина, сидевшая рядом с ним, была без сознания. Неожиданный и беспощадный удар пришелся по ней... Об этом сообщили из приемного отделения.

-- Надо... "скорую помощь", -- сказала сестра Алевтина.

-- Помощь окажем мы! -- ответил я. -- Прикажите санитарам мчаться с каталкой за ворота.

-- Надо согласовать с Семеном Павловичем.

-- И вы работали в госпитале? Вы?!

-- Не вы же там работали, Владимир Егорович, -- бесстрастно ответила она. И все же набрала телефон главврача. Но его не оказалось на месте.

-- Машу и Пашу ко мне! -- приказал я. Она подчинилась.

Ординаторы вошли в кабинет с распухшими, перегруженными сумками. Маша, спортивная одежда которой обычно не отличалась от Пашиной и не имела никаких особых женских примет, на этот раз была с белой кисеей на голове. Казалось, она по-девичьи, из любопытства и озорства примерила чей-то чужой головной убор.