Так, например, когда описывались «немецкие зверства в Бельгии», то приводились имена деревушек, крестьянских парней (с поименным переименовавшем), которых немцы пристреливали шутки ради. Этому [10] верили, потому что изображалось это правдоподобно. Существовали ли такие деревушки и поименованные парни — кто докажет, что нет? Кто сможет (из обывателей или солдат на фронте) установить, что такой деревушки и в помине нет?

Другое дело, когда сообщают, что немцы топят жир убитых на фронте солдат на мыло, на еду. Если бы даже и был такой случай, это настолько неправдоподобно, что не стоит прибегать к таким методам.

А главное, чтобы не было «противоречащих друг другу доводов». А такие ошибки делались. Одна газета пишет, что обязательно нужно идти в добровольцы потому, что немцы при последнем издыхании — еще последний напор и победа обеспечена. Другая газета пишет, что обязательно нужно идти в добровольцы потому, что немцы упорны, как дьяволы, и готовы бороться много лет — чем сильнее «мы» будем, тем реальнее возможность сократить предстоящие годы борьбы.

Стюарту безразлично, какая из этих двух газет ближе к истине — и то и другое правдоподобно, но беспочвенно, благодаря противоречивости.

Автор с самого начала оговаривается, что пропаганда — дело тонкое и щепетильное:

«В той стадии своего развития, которой она достигла в конце войны, пропаганда являлась, несомненно, новым и могучим орудием ведения войны. Поэтому следует пользоваться пропагандой осмотрительно и осторожно, так как в противном случае она подействует скорее разрушительно, чем созидательно, и оттолкнет того, кого она должна была завлечь».

Вот почему «необходима определенная система пропаганды». Это в свою очередь предполагает установление последовательных методов работы, которая требует широкого знания фактов и развития политического, военного и экономического положения, а также знакомства с настроением в рядах неприятеля.