Разведчики, кроме Воронова, ничем не выдавали себя. Воронов же поминутно возился, высовывался из окопчика, покашливал, и Дагаев, несмотря на досаду, жалел парня, даже раскаивался в душе, что взял его на это задание. Просил же начальник клуба части оставить Воронова в лагере, помочь выпустить специальную радиопередачу и фотогазету, в чем Воронов незаменим — он и тексты мигом напишет, и куплеты сочинит, и музыку подберет, и дикция у него неподражаемая. Дагаев уже привык, что Воронов в дни учений и всяких авралов оставался при начальнике клуба «приданной силой». Солдату это, похоже, нравилось. Дагаев тоже оставался доволен: Воронов никогда не забывал прославить своих всеми средствами местной информации — от листовок до радиопередач. А тут, в начале учений, сам Воронов завел непривычный разговор:

— Разрешите, товарищ лейтенант, рассказать невыдуманный случай?

— Валяй! — хмыкнул Дагаев.

— Один мой знакомый, йог-любитель, как-то решил питаться исключительно капустой с растительным маслом. Представьте, полмесяца ничего другого в рот не брал.

— Ну и чего же он достиг?

— А достиг он, по-моему, только того, что одни знакомые прозвали его Кочаном, другие — Кочерыжкой.

— Умные знакомые были. Но что-то не пойму, куда клоните.

— Да я ж про себя, товарищ лейтенант! Второй год служу в разведроте, а благодарности у меня — все за какую-нибудь самодеятельность. Вроде той капусты получается…

И Дагаев включил Воронова в боевой расчет.

Похоже, что Воронов сейчас с непривычки мерз больше других. Представилось посиневшее, искаженное холодом лицо парня, опять шевельнулись жалость и чувство смутной вины перед Вороновым. Дагаев вспомнил, как, высаживаясь из вертолета в дикой долине, близ гранитной скалы на опушке кедрового леска, Воронов, бодрясь, громко сказал, кинув быстрый взгляд на командира: «Что, парии, зададим жару неприятелю, а потом и для себя соорудим костерок пожарче да будем чаек попивать в ожидании воздушного такси.