За бронемашиной мы остановились.

— Выскочили… — прохрипел Гришин.

Меня подташнивало и не хватало дыхания.

— Ну и… — тут пришлось исчерпывающе высказаться. — … Пронесло.

— Дуриком, — согласился Гришин.

— Прицелы у них были приготовлены метров на триста — триста пятьдесят… а мы вынырнули перед самым носом… Вот весь пакет и пошел над головой.

Отдышались и вернулись к перевернутой телеге так же тихо и на вид спокойно, как и уехали.

Майор опять посмеивался, но уже не столь громко. Он налил из фляги спирту в черный пластмассовый стаканчик и протянул мне.

— К награде! Уж точно — к награде! — твердил он.

Награждать нас вроде было не за что. Я взял черный стаканчик, отошел к мотоциклу, хлебнул большой обжигающий глоток, половину оставил Гришину.

Он сидел на корточках возле мотоцикла, что-то щупал, куда-то засовывал голову и приговаривал: «Вот… Вот… И вот тут еще», — в мотоцикле и в коляске оказалось семь пробоин и пулевых отметин.

— Работает, бродяга, — заметил Гришин и выпил спирт.

— Куда это батальон запропастился? — громко спросил майор. — Наверное, этот чудак на букву «эм» опять… (Так получалось, что чудаком на букву «эм» был наш начальник штаба.)

— Давай я сгоняю. Под землей найду! — хорохорился Старков, его изрядно развезло.

— Под землей это каждый… сможет. Они мне здесь живехонькие нужны.

Такие, как Старков, на передовую выходили не для дела, а для зацепки. Зацепка — факт появления на передовой — нужна была как повод для представления к награде. У них, «воевавших для балды», это получалось ловко — куда проще и чаще, чем у тех, кто не вылезал из боя, перебирался из одного переплета в другой.