В Харькове я поставил на вас набойки, но одну потерял двумя неделями позже в Москве, и однорукий сапожник в Столешниковом переулке починил вас.

Я обувал вас и шел на дело в стольких городах, что сейчас даже не могу припомнить их названий.

Сперва я носил эти туфли, потому что в них было удобно. После — обувал на фарт.

И мне действительно везло — меня ловили, но я бежал, в меня стреляли, но не попадали.

Вот уже стерлась подошва. Ниточка сгнила, отошел верх, и туфли незаметно, тихо просят каши, и лужи надо обходить, чтоб не замочить ноги.

Сносил я их, стало быть. Надо будет искать им замену, — если жив останусь.

Ну а сейчас — помогите мне, выносите меня отсюда, выносите…

Но нет — он остался на месте.

Колесник понюхал рукав рубашки.

Обычно чистоплотный, насколько это возможно, сейчас Колесник был противен сам себе. Рубашка, которую месяц назад стирали в ленинградском «Метрополе», сейчас пропиталась потом, дешевым табаком, что курили прочие заключенные в следственном изоляторе…

Когда это было? Две недели назад? А, кажется, вечность прошла, жизнь промелькнула.

* * *

Попался он тогда по-глупому. Хотя как можно было бы попасться умно? Любая ошибка — это глупость, ошибка профессионала, матерого вора — глупость, возведенная в степень.

Ловили какого-то карманника — паренька лет шестнадцати, гнались всем миром.

Колесник увидел погоню, а карманника — нет. Поэтому решил — гонятся за ним. Рванул…. Говорил же себе — нервы ни к черту, собирался выправить себе документы знатного животновода, подлечиться в Кисловодске, заодно пощипать разомлевшую на солнце публику.

Не вышло…

Было бы смешно, если б не было печально: желторотый щипач ушел, а он, знаменитый Серега «Колесо» Колесник, был загнан в угол, отловлен.

Милицейское начальство долго не верило в свою удачу. Но чего уж — портреты Колесника имелись в каждом отделении. Да и сам Серега не скрывал, что он — действительно он.