Он отсутствовал ровно 17 дней, 7 часов и 77 секунд. То есть как раз столько же, сколько и отец Моники. Будем считать это случайным совпадением. Папа Ларса плыл на отличной байдарке, которая вообще не протекала. На ней можно было обернуться в оба конца и быстрее, гораздо быстрее, чем за 17 дней, 7 часов и 77 секунд, но папе Ларса было очень холодно, и каждые семь часов он вынужден был останавливаться и греть руки над огнём фонаря.

Папа Моники плыл на очень скверной, дырявой байдарке, из которой всё время приходилось вычерпывать воду. Но зато ему не нужно было останавливаться и греться, потому что у него в бутылке была такая жидкость, которая согревала ему сердце все 17 дней, 7 часов и 77 секунд.

— Значит, горячее сердце и дырявая лодка не уступят хорошей лодке, — сказал на птичьем языке Евгений, узнав эту историю.

Но для нас важнее всего то, что папа Моники узнал про Швецию, а папа Ларса — про Польшу. Каким-то образом новость распространилась и стала известна многим людям. Разумеется, птицы, которые путешествуют чаще, чем люди, знали всё это и раньше, но мало кто в Польше и Швеции понимает птичий язык. Мне известен только один такой человек. Он профессор, и его фамилия так длинна, что буквами, из которых она состоит можно исписать всю дорогу от Польши до Швеции и обратно. Поэтому легче вообразить себе её, чем написать. К тому же у меня всё равно не хватило бы чернил даже на дорогу от Гданьска до Мальборка или от Нючепинга до Норчепинга, а от Польши до Швеции путь гораздо длиннее. Если же названия неизвестных городов кажутся вам трудными, то, значит, вы представляете себе, как трудна фамилия профессора, знающего птичий язык!

А птичий язык в одиннадцать раз труднее, чем эта фамилия.

Евгений знал этот язык с детства. Он умел разговаривать со шведскими птицами, а потом, когда переехал в Польшу, научился разговаривать с польскими птицами.

Однако жизнь его не была лёгкой, как перышко, поскольку Евгений — как вам уже известно — был глиняной птицей.