— Ну как дела, Билл? — спросил Стейн молодого Уайта и дружески похлопал его по спине. — Как себя чувствуете?

— Немного волнуюсь, Джим, — улыбнулся Уайт.

— А вы, Том? — обратился он к Блейну.

— Отлично, Джим.

— Вот и хорошо. А теперь, я думаю, лучше вам всем посмотреть, что делают ваши ребята, не правда ли? — сказал Стейн.

Командиры взводов удалились. Стейн, оставшийся со своим заместителем, проводил их взглядом.

— По-моему, они все хорошие ребята, правда, Джордж?

— Да, Джим, я тоже так думаю, — согласился Бэнд.

— Вы заметили, как все воспринимают Калп и Гор?

— Конечно, Джим, ведь они служат у нас дольше, чем молодежь.

Стейн снял очки, тщательно протер их большим носовым платком и снова водрузил на нос. Он то и дело поправлял их пальцами правой руки.

— Я думаю, пройдет еще около часа, — сказал он в раздумье, — самое большее — час с четвертью.

— Надеюсь, что до того нас не разбомбят с воздуха, — заметил Бэнд.

— Я тоже надеюсь. — Большие, добрые карие глаза Стейна улыбнулись из-за очков.

Какими бы ни были критические замечания рядового Мацци — справедливыми или несправедливыми, в одном Мацци был прав: именно капитан Стейн приказал офицерам третьей роты находиться в это утро в трюме с солдатами. Стейн (солдаты звали его Раскорякой) считал, что в такой день офицеры должны быть со своими солдатами, делить с ними трудности и опасности, а не торчать наверху, в командирском помещении, где они отсиживались большую часть перехода. Стейн так и приказал своим подчиненным. Хотя никто из них не проявил особой радости, однако ни один офицер, даже Бэнд, не высказал и недовольства. Стейн был убежден, что это поможет поднять моральный дух солдат. Глядя на тесный, пропахший потом лабиринт из коек и труб, где спокойно, без суеты трудились солдаты, проверяя и осматривая снаряжение, он все больше убеждался в правильности своего решения.