— Присядем, господа, — угрюмо говорит оберcт. Окидывает взглядом их лица. Он знает, на кого можно полагаться и кто захочет плюнуть ему в лицо. — Господа, — продолжает он устало. — Я собрал вас, чтобы обсудить будущее нашей группы. Разумеется, я могу приказать то, что считаю нужным. Я командир, и вы обязаны повиноваться моим приказам. Протесты рассматриваются как мятеж и в данных обстоятельствах влекут за собой военно-полевой суд и немедленный расстрел. Так обстоят дела не только в нашей армии, но и во всех остальных.

Он делает паузу, сдувает снег со своего автомата и несколько секунд прислушивается к стонам из иглу, где уложены раненые.

— На мой взгляд, наше положение совершенно безнадежно. Боеприпасы на исходе. Силы тоже. Больше половины личного состава группы ранено. Если мы будем продолжать то, что делали, то вскоре все будем мертвы. В данных обстоятельствах я не хочу отдавать приказ, пока не обсужу с вами наше положение, но вы должны понимать, что каким бы ни было ваше мнение, окончательное решение остается за мной. Я не пытаюсь выгородить себя.

Я знаю свои обязанности и прежде всего думаю о раненых, страдающих от невыносимой боли. У многих гангрена, а у нас нет ни медикаментов, ни бинтов, ничего совершенно, чтобы помочь им. Очень сомнительно, что мы сможем прорваться к своим. Только что вернувшаяся разведгруппа доложила мне, что перед нами крупные силы сибирских пехотинцев. Кроме того, нужно помнить и о батальоне бронесаней. Если разделить боевую группу на три части, то есть небольшая возможность пробиться. — Снова делает паузу и с силой ударяет в снег прикладом автомата. — Но без раненых, это должно быть понятно!

Среди собравшихся офицеров поднимается гневный ропот.

— Господи, бросить раненых? — кричит лейтенант Шульц, самый младший из офицеров, которому забили голову этикой героизма.