Я вдруг поймала себя на том, что думаю не только о встрече с Дмитрием Николаевичем, с Натальей Ивановной, с ребятами, но и о встрече с Вишеной. Неужели дорога в Новгород — причина тому, чтобы всё это ожило: Вишена… Алёна… Бревенчатая улица Добрыни… Вся эта история, в которой так сплелись и фантазия и быль.

За оконным стеклом на выцветшем белёсом небе чётко темнеют островерхие макушки ёлок. Еловый частокол высится словно неприступная крепостная стена. Днём и то чего не передумаешь вот так, глядя в окошко, а ночью и вовсе…

Я знаю: за этой зубчатой стеной леса прячутся сёла и посёлки, рассекая лесные заросли, бегут шоссейные дороги, тянутся просеки с линиями электропередач, дымят заводские трубы… Наверное, на всей земле осталось совсем немного не обжитых человеком мест, нехоженых троп. Но сейчас, когда, почти вплотную прижимаясь к окошку, встают на полотне белой ночи сплошной громадой тёмные леса, кажется, что всё здесь осталось таким же нетронутым, древним, как во времена Вишены и Алёны. Я опустила шторку и попыталась заснуть. Но сон не шёл.

Мне представилось, что Алёна, так же как теперь я, возвращается в наш с ней родной город из столицы. «Могло ли так быть? — подумала я по старой привычке и сама себе ответила: — Ну конечно, могло!» Мало ли почему могла Алёна уехать из Новгорода. Может быть, во время пожара сгорел их дом, и они перебрались куда-нибудь к родне. А может, пришлось им уехать и по другой причине. Ведь после всего, что случилось, её отцу Фоме небезопасно было оставаться в городе. Вишена не зря предупреждал, что боярин Ратибор замыслил недоброе. И когда восстание было подавлено, пришлось Фоме бросить и свой домик на улице Добрыни, и кузню у Зверина монастыря и искать пристанища в каком-нибудь другом городе. Впрочем, такой замечательный мастер, как Фома, мог найти работу везде — даже в столице.