— Смотри, — сказал он жене, — похож на железнодорожную цистерну. Только вместо колес — ноги.

Он, конечно, не размеры имел в виду, сравнивая. Цистерна в тысячи раз, поди, больше. Просто такое уж у щенка тело тогда было круглое. И мордашка совсем не острая, как у взрослой овчарки, а широкая и тупая. Так что, если смотреть сверху или сбоку, напоминал он цистерну с коротким хвостом, ковыляющую по ковру на четырех ногах.

Забился щенок под шкаф в дальний угол и стал тихонько дремать. Только вдруг слышит: кто-то у шкафа «чух!», «чух!» — втягивает воздух. Сжался он в крохотный комок, задрожал. Приоткрыл глаз, глядит, мамашин нос у самого пола. Ноздри так и раздуваются. Сердится, видно, что не может проползти под шкафом. Даже не видит сына, только чутьем знает — здесь. Щенок приободрился, но по-прежнему сидит тихо, выползать и не собирается. Мать нетерпеливо взвизгнула, даже залаяла, но не в полный голос, чтоб не рассердить хозяина. А щенку хоть бы что. Матери надоело вызывать его из-под шкафа. Стала принимать срочные меры: запустила лапу чуть ли не по самое плечо, выгребла сына из укромного места, схватила в зубы и ну трясти, как тряпку, и зло ворчать. Заскулил щенок, да так громко, так жалобно, будто и в самом деле больно.

Подействовал визг. Отпустила его мать на пол и давай подгонять, подталкивать носом: иди, мол, домой, я тебя там проучу, как уходить без спросу. Ишь, не успели открыться глаза — уже норовит убежать!

Взяла в зубы, потрясла для острастки еще разок и бросила к братьям и сестрам, тесно прижавшимся друг к другу. Сама легла рядом.

Вот так, судя по рассказам первого хозяина, и начиналась его собачья жизнь — в городской квартире, в комнате, где, кроме двух обычных окон, было еще и волшебное. В нем рычали львы, пели и плясали люди, летали птицы и плавали по морям корабли.