Кто-то невидимый со всей дури бьет меня в грудь и я падаю, больно ударяясь головой о камни.

Пытаюсь подняться, но руки и ноги обрели абсолютную самостоятельность и живут своей жизнью, не слушаясь моих команд.

Подбегают ребята, хватают меня под руки и куда-то тащат…

Сижу в медсанбате.

— Ва-ва-ва-ва! — говорит мне человек в белом, помогающий снять защитивший меня от пуль бронежилет. На спине и груди — синяки от их ударов.

Я согласно киваю раскалывающейся от боли головой.

— Ва-ва-ва? — спрашивает он меня.

Я устало- равнодушно пожимаю плечами.

Он кивает мне на дверь и я встаю, чтобы пройти в нее.

Пол вырывается из-под моих ног и со всей силы бьет в лицо.

…- Игаюха! — чей-то голос проникает сквозь обволакивающую меня темноту.

Димка Гусев сидит у кровати и с тревогой вглядывается в мое лицо.

— Дыыыка! — Я все понимаю, но речь почему-то не слушается меня.

— Игаюха! — голос как будто из тумана. — …ак ты?

— Наана! — язык распух и его хватит на целую народность. — Дыыка! А сто э…а… быыа?

Я хочу знать, как так получилось — что минометный залп накрыл нас, нас троих и девчонку.

Димка кривится в полугримасе-полуулыбке, поправляет подушку и уходит.

Потом я узнал — девочка сидела на мине и Ромка Алексеев, подняв девочку на руки, привел в действие взрыватель.

… Девочка-нищенка расширенными от удивления глазами смотрела на сотни и пятисотки, брошенные мною на ее покрывало, а я шел, шатаясь и не видя дороги, и старая контузия впивалась раскаленным штопором в правый висок…

Головастик

Принесли мне щенка — вот под дулом автомата не вспомню кто, — такой жалкий пищащий комочек.

— Вот, Куч, ты у нас вроде за собачатника, вот тебе…

А он тыкается мордочкой и пищит… и пить молоко разбавленное водой — отказывается…